ДЕРЖИМОРДЫ СОВЕТСКОГО СПОРТА

Руководствуясь, очевидно, старой истиной о том, кому в толпе надлежит кричать "держи вора" громче всех, правительство СССР постоянно требует не смешивать спорт с политикой. Однако западная печать уже неоднократно освещала примеры дискриминации, проявляемые руководством СССР в отношении "мало угодных" стран - Израиля, Тайваня и т.д. В этой статье я расскажу, как относится оно к представителям западной русскоязычной спортивной прессы.

В качестве примеров я возьму три чемпионата, прошедших в 1978-79 гг. в Западной Европе, на которых я присутствовал в качестве аккредитованного спортивного журналиста. Первым из упоминаемых мной был чемпионат Европы по фигурному катанию, состоявшийся в период с 31 января по 5 февраля 1978 года в Страсбурге (Франция). Руководителем спортивной делегации СССР был редактор газеты "Moscow news" Яков Алексеевич Ломко, неплохо говорящий по-английски. Одетый с ног до головы в западных магазинах, человек лет 55-ти представлял собой весьма распространённый в последнее время тип "интеллигентного функционера". В первые дни мы даже перебросились одной - двумя фразами.

Однако, после инструктажа, проведённого специально приехавшими "на меня" работниками КГБ из посольства СССР во Франции, его поведение резко изменилось. Он, правда, оставался по-прежнему вежливым, но теперь от его вежливости уже веяло могильным холодом. Раскланиваясь при встречах, он, тем не менее, бдительно следил за тем, чтобы не допустить нежелательных контактов между мной и его подопечными. Скажем, когда я переводил интервью Ирины Родниной корреспонденту одной швейцарской газеты, он немедленно вмешался и стал сам переводить её слова на английский язык, тем самым, отстранив меня от возможности дальнейшего контакта с выдающейся фигуристкой.

Во втором случае меня попросили достать им какие-то сувениры две девочки-фигуристки. Когда я минут через пять-десять вернулся к ним, девочек было не узнать: бледные лица, абсолютное молчание и ужас во взгляде. До сих пор я не могу себе представить, что же успел за эти считанные минуты наговорить обо мне этот интеллигентный держиморда, если пятнадцатилетние девочки смотрели на меня, как на монстра во плоти и крови. Встретив Ломко, я спросил его, каких страстей он наговорил обо мне? Ломко, однако, уклонился от ответа и заявил мне, что не станет ни подтверждать, ни отрицать самого факта проведённых сначала с ним, а потом и им самим инструктажей.

Другой держиморда встретился мне в том же Страсбурге, но уже осенью, на чемпионате мира по спортивной гимнастике. Будучи президентом Международной федерации гимнастики, он, по его словам, являлся и фактическим руководителем советской делегации. Фактически потому, что официальным руководителем числился заместитель редактора той же "Moscow news", человек настолько бесцветный, что я даже не запомнил его фамилии. Президент-руководитель звался Юрий Титов. Отчества его я, к сожалению, не узнал, так как обратился он ко мне сразу же на "ты", и я тоже не счёл нужным "выкать" амикошонствующей держиморде.

Беседа наша с Титовым, протекавшая ночью после закрытия чемпионата на улице возле гостиницы, в которой я остановился, была для меня, надо сказать, весьма интересна. Дело в том, что я остановился в той же гостинице, что и на предыдущем чемпионате. Волей случая, на сей раз в той же самой гостинице разместили и советскую команду. Воспользовавшись удобным случаем, я регулярно раскладывал на столиках в коридоре гостиницы книги, газеты и журналы на русском языке, которые прочитывались и частично возвращались на те же столики, а частично прятались.

Во всём остальном чемпионат протекал, как обычно. Из Парижа вновь приехали гебисты, вновь провели инструктаж - на сей раз с Титовым, тот - с тренерами и спортсменами, и история повторилась. Но в ту ночь крепко "поддавший" Титов меня удивил. Он рассказал, что буквально в первые дни чемпионата он и посольские гебисты обратились с протестом в полицию города Страсбурга. Те послали полицейских, которые без моего ведома влезли в мой номер (разумеется, в моё отсутствие), осмотрели её и установили, что у меня действительно, в шкафу хранится довольно солидный запас изданной на Западе русскоязычной литературы.

Не знаю уж, какой эксперт давал заключение о характере и направленности этой литературы, но в протесте советской делегации было решительно отказано. А Титов, по его словам, был на чемпионате моим ангелом-хранителем, так как, якобы, все без исключения гимнасты, оскорблённые моим присутствием и просветительской деятельностью на чемпионате, непременно хотели избить меня до потери сознания. Когда же я позволил себе усомниться в столь единодушных агрессивных настроениях советских гимнастов, находящихся не на Лубянке, а в пока ещё не подвассальной Франции, Титов заверил меня, что при его связях ему ничего не стоило бы замять получившийся скандал. Он даже пообещал при следующей встрече набить мне морду собственноручно, если я к тому времени не уймусь и не перестану заниматься "хреновиной". На моё замечание, что распространение правдивой информации полностью соответствует Хельсинкской декларации, подписанной Брежневым, Титов ответил, что его спортсменов должны интересовать только соревнования и тренировки, а не информация, непосредственного отношения к спорту не имеющая. На том мы и расстались: я - при информации, он - при кулаках.

С держимордой третьего типа я встретился совсем недавно в Вене, на чемпионате мира по фигурному катанию. Сей держиморда был женского рода и звался Анной Ильиничной Синилкиной, в миру - многолетней директрисой Дворца Спорта в Лужниках и президентом Федерации фигурного катания СССР. Внешним видом она весьма походила на надзирательницу женского лагеря, а характер её, как рассказали мне члены её же делегации, полностью соответствовал внешности.

Сия почтенная дама, по рассказам хорошо знающих её земляков, за многие годы работы воспитала во вверенном ей Дворце Спорта целую плеяду держиморд, хамящих без зазрения совести любому посетителю Дворца (различая, впрочем, ранги и чины), и готовых в любое время оградить любую делегацию советских спортсменов за любым рубежом от проникновения любого рода свободной информации или нежелательных контактов.

У самой Анны Ильиничны за годы плодотворной работы на непущайном поприще выработался этакий рык, похожий, наверное, на рык купца третьей гильдии, заставшего в своей лавке кота за пожиранием уценённой сметаны. Когда я попытался заговорить с ней , она, не останавливаясь, на ходу, прорычала что-то вроде: "Откуда? Из Германии? Знаю таких, не хочу разговаривать, не хочу...". Через некоторое время, уже сидя на трибуне, она что-то рассказывала обо мне семнадцатилетней фигуристке.

Рассказывала, очевидно, что-то весьма впечатлительное, так как бедняжка смотрела на меня как на мину замедленного действия. Когда же я попытался сфотографировать Анну Ильиничну в разгаре "педагогической деятельности", сидевший неподалёку от неё гебист с завидной реакцией прикрыл лицо программой выступлений. Очевидно, считал своё лицо не фотогеничным.

Такое поведение весьма характерно для руководителей советских делегаций, давно известно на Западе и о нём можно было бы не писать, но главный вред держиморд от спорта в том, что они калечат души спортсменов - как правило, почти детей, ещё не умеющих отличать правду от лжи, вбиваемой им в голову с детского сада. Я надеюсь, что придёт время, когда все эти проповедники лжи и зла будут призваны к ответу за то, что они много лет калечили детские души.

"Русская мысль" (Париж) 28.07. 1979

© World copyright by Arthur Werner

Scroll to Top