ЯБЛОКО ОТ ЯБЛОНИ...

Одной из самых ярких личностей третьей четверти XX – начала XXI века можно, несомненно, назвать Татьяну Анатольевну Тарасову. Блестящий тренер, хореограф и постановщик спектаклей под названием „моё фигурное катание“ в собственном Театре Режиссёра, Татьяна Анатольевна обладает настолько многогранным характером, что почти всегда её стратегические или тактические манёвры вызывают целую палитру чувств – от полного восхищения до столь же полного неприятия.

От кого же она унаследовала такой нрав? Может быть, это будет проще понять, прочтя то, что известнейший советско-американский спортивный журналист Евгений Рубин написал в своей автобиографической книге „Пан или пропал!“ об её не менее именитом отце?

ТАРАСОВ


Эта быль – из тех многих, что поведал мне за годы нашей дружбы замечательный хоккеист и одарённый рассказчик, покойный Константин Борисович Локтев.
Ранней весной 1955 года команда ЦСКА доигрывала последние матчи сезона на первом искусственном катке Москвы в Сокольниках. Играли хоккеисты по вечерам, когда примораживало, а днём там же тренировались на подтаявшем льду.
Чем просторней площадка, тем продуктивней занятие. Чтобы создать такой простор основному составу, тренер ЦСКА Анатолий Владимирович Тарасов освободил всех запасных игроков от занятий в Сокольниках.


Фото google.com

Им, молодым, или, по тарасовскому выражению, „полуфабрикатам“, было разрешено жить дома и по утрам являться на Ленинские горы, где находился каток клуба.
22-летний Костя Локтев, как и его друг и сосед по дому, будущий игрок московского „Локомотива“ Михаил Рыжов, принадлежал к этим самым „полуфабрикатам“. Ехать им приходилось на Ленинские горы трамваем через всю Москву. Там, у катка, их поджидал являвшийся раньше всех Тарасов.
Между тем весеннее солнце делало своё дело. И каждый раз, явившись на тренировку, игроки с надеждой („Скоро каникулы!“), а Тарасов с возмущением („Против нас и силы небесные!“) смотрели на тающий лёд. Вот уже, на радость Локтеву и его партнёрам, в проталинах и прошлогодняя травка показалась.
- Ничего, – успокаивал ребят тренер, – завтра соберёмся на полчаса раньше, пока солнце не взошло.
Уезжая с этой тренировки на другую, основного состава, он приказывал:
- Лёд забросать снегом, чтобы сохранился.
Но проталины росли, а ледяная корочка становилась всё более хрупкой. Однако Тарасов не унимался:
- Будем отрабатывать технику передач шайбы по воздуху – командовал он. – Каждый стоит на своём клочке льда и оттуда бросает шайбу на другой клочок, партнёру.
Теперь уже Локтеву и Рыжову приходилось подниматься в пять, чтобы успеть к первому трамваю. Сидя в пустом вагоне, они, не выспавшиеся и мрачные, кляли Тарасова и задавали – не столько друг другу, сколько каждый себе – риторический вопрос: „Долго он ещё будет нас мучить?“. Но однажды Рыжов спокойно ответил другу:
- Завтра едем в последний раз. – И, не дав никаких пояснений, загадочно улыбнулся.

В тот день всё было как всегда. Тарасов уже поджидал игроков с лопатой в руках; к их приезду он успевал сам расчистить каток. Закончив тренировку и переодевшись, он сел в свою „Волгу“, велел завалить каток снегом и укатил в Сокольники.
Когда машина исчезла из вида, Рыжов достал из своего рюкзака большой пакет с солью и аккуратно, как сеятель семена, разбросал её по площадке, не пропустив ни одного пятачка. Затем игроки набросали на лёд снежные сугробы и разъехались.
На другое утро „полуфабрикаты“ стали очевидцами немой сцены, достойной „Ревизора“. Их наставник ползал на животе по жухлой прошлогодней траве и кончиком языка лизал снег. В его глазах читались гнев и стремление проникнуть в некую тайну.
На хоккеистов подозрение Тарасова не пало.
- Я знаю, кто это натворил, – после долгого молчания произнёс он. – Я давно подозревал, что здешний сторож – динамовский болельщик. Будем увольнять… А вы свободны. Занятия на льду окончены до осени.

Крошечный, пустяковый, в сущности, эпизод из жизни Тарасова, о котором он и сам никогда не вспомнил бы. Но если бы я услышал этот рассказ не от игрока ЦСКА и в нём не были бы названы имена действующих лиц, я сразу бы узнал в главном герое Анатолия Владимировича Тарасова. С его нечеловеческой трудоспособностью. С его беспощадностью к себе и другим. С его готовностью сметать на пути к цели любые преграды. С его чудовищной подозрительностью. С его верностью девизу „Кто не с нами, то против нас!“ „Нас“ в его трактовке означало ЦСКА, а, значит, и лично его, Тарасова.

Он был ещё сравнительно молодым человеком, когда его объявили великим тренером. Я был близко знаком и подолгу общался с Тарасовым около двадцати лет. Мы вместе работали над его статьями для „Советского спорта“, вместе ездили на публичные выступления, обсуждали хоккейные проблемы, стегали друг друга вениками в бане, ссорились, какое-то время не разговаривали, мирились. Но на самом ли деле он великий тренер, не решусь сказать и сейчас, когда Анатолия Владимировича нет в живых.


Фото google.com

Его коллега, тренер команды „Химик“ из маленького города Воскресенска Николай Эпштейн как-то пошутил: „Я бы ЦСКА потренировал. Вот пусть бы он потренировал „Химик“. И другое выказывание Эпштейна: „Давайте, раз навсегда отдадим золотые медали ЦСКА, а сами будем бороться за серебряные“. Доля правды в обеих шутках велика. За всю его долгую карьеру Тарасову ни дня не пришлось работать не просто с посредственными, но вообще с не самыми сильными командами страны.

Впрочем, однажды он попробовал, но не с хоккейной, а с футбольной, тоже ЦСКА. Этот некогда процветавший армейский клуб растерял свои старые традиции и превратился в заурядную команду. Тарасов был в числе его самых непримиримых критиков. Его основной тезис звучал так: „Они бездельники. Вот если бы мы заставили их трудиться на тренировках так, как трудимся мы, хоккеисты, всё было бы в порядке“. Генералы, возглавлявшие армейский спорт, вняли этим словам и вручили тренерский жезл футбольной команды Тарасову. Тот по своему обыкновению впрягся в работу, засучив рукава. А к концу сезона, так и не сдвинув ЦСКА с последнего места, был освобождён от этого бремени.

Неудача хоккейного тренера на футбольном поприще само по себе ни о чём не говорит: у каждого вида спорта своя специфика, да и времени на то, чтобы разобраться в бедах команды и исправить положение, было отпущено Тарасову слишком мало.
Но и серьёзных поводов усомниться в его тренерской непогрешимости тоже немало.

Его называют творцом крупнейших международных побед советского хоккея со дня рождения этой игры в стране и до начала 70-х годов (ХХ века А.В.), когда он и его напарник в сборной, Аркадий Иванович Чернышев, подали в отставку. Называют и при этом по странной забывчивости упускают из виду одну немаловажную деталь: все эти победы были одержаны на тех чемпионатах мира и олимпиадах, на которых главным тренером был Чернышев, а Тарасов либо занимал пост его помощника, либо вообще отсутствовал. В те же сезоны, когда бразды правления вручались Тарасову, сборная выше второго места не поднималась. А на Олимпиаде 1960 года вообще проиграла студенческой команде США, ставшей чемпионом, и уступила серебряную медаль Чехословакии.


А.Чернышев и А.Тарасов
Фото google.com

Едва ли это можно назвать совпадением. Стихией Тарасова был армейский хоккей, где его и игроков связывали отношения полковника с младшими офицерами и сержантами. За ослушание или невыполнение приказа он мог сослать хоккеиста не только на гауптвахту, но и в дальний гарнизон, отобрать у того звёздочку или лычку на погонах, понизить оклад. В сборной этот метод годился по отношению к той половине команды, которая рекрутировалась из ЦСКА. У остальных игроков вызывал внутренний протест и побуждал, пусть не выражаемому вслух, сопротивлению. В этих остальных Анатолий Владимирович, признававший только беспрекословное подчинение, привыкший к раболепию и обожествлению себя игроками, видел недругов и скрытых разрушителей сооружаемого им здания успеха. Он – возможно, невольно, – делил игроков на детей и пасынков, „своих“ и „чужих“.

Самые первые успехи – на чемпионате мира 1954-го и Олимпиаде 1956-го – достигнуты сборной вообще в отсутствие Тарасова. И в Швеции, и в Италии помощником Чернышева был Владимир Кузьмич Егоров.
Тарасова спортивное руководство послало в Швецию наблюдателем. Он присутствовал при выработке планов на игры, но права голоса не имел. На пути к двум труднейшим матчам – с канадцами и шведами – сборная обыграла всех своих противников. Перед встречей с Канадой в раздевалке состоялось летучее совещание, на котором, помимо Чернышева, Егорова и Тарасова, был капитан команды Бобров, много позже передавший мне содержание происходившей там дискуссии.

Тарасов настаивал на том, что не следует попусту растрачивать энергию на борьбу с канадцами, которых всё равно не одолеть, что гораздо практичней заранее смириться с поражением, а силы поберечь для борьбы со шведами. Эта победа гарантирует сборной второе место, более чем почётное для новичка.
Чернышев и Бобров высказались против тарасовского проекта, Егоров смолчал. Решающее слово принадлежало Чернышеву. Советская команда сыграла с канадцами в полную силу и разгромила их со счётом 7:2. Матч со шведами проходил при сильном снегопаде и закончился вничью, 1:1.
Судите сами, насколько ценным было бы присутствие Тарасова в команде не как наблюдателя, а как полноправного тренера.

Затаённую робость перед канадцами Тарасов не мог изжить в себе до конца дней своих. Хотя при всяком удобном случае бросал канадским профессионалам вызов сойтись с нашей богатырской дружиной в открытом бою и обещал, что „эти самоуверенные, самодовольные, высокомерные профессионалы“ будут разгромлены. Всё это, конечно же, нужно было Тарасову для того, чтобы заглушить страх перед родоначальниками хоккея в себе и не дать его заметить другим.

Когда же перспектива таких встреч стала реальной, Анатолий Владимирович спасовал. Чемпионат мира 1970 года был назначен в канадском городе Виннипег. Месяца за полтора до дня открытия канадцы выдвинули ультиматум: либо будет разрешено включать в каждую сборную по девять профессионалов, либо они откажутся от чемпионата. Речь в ультиматуме шла не о тех, кто играет в НХЛ, а о хоккеистах младших лиг, для НХЛ ещё не созревших. Канадцы объясняли: местная публика, избалованная зрелищем профессионального хоккея, не пойдёт на матчи любителей.

Советский представитель в Международной хоккейной федерации запросил Москву, а столичное начальство – тренеров сборной. Те ответили: не уступать требованию хозяев турнира ни при каких обстоятельствах и просить представителей других соцстран поддержать „старшего брата“.
Предложение Канады не прошло. Пришлось искать страну, желающую принять чемпионат. Такая нашлась – та же самая Швеция, которая проводила его год назад. Канадцы свою команду не прислали. Выиграла первенство сборная СССР – как и всегда, начиная с 1963 года.

Всё же в 1972-м советские хоккеисты с профессионалами сошлись. Да не с простыми, а с избранными, лучшими в НХЛ, командой „Все звёзды Национальной хоккейной лиги“. Но произошло это через полгода после отставки из сборной Чернышева и Тарасова.
Ту сборную возглавил Бобров – гениальный атлет, которому всё в спорте давалось легко и, может быть, оттого слишком самоуверенный и даже легкомысленный человек. Это он согласился на матчи со „Всеми звёздами“ и тем положил начало новой эре в летосчислении хоккея.

Но вернёмся к Тарасову. В 1967 году он принял в ЦСКА двух совсем молодых хоккеистов, попробовал обоих в деле и одного оставил, а другого отправил в город Чебаркуль Челябинской области, где находился гарнизонный дом офицеров и при нём команда „Красная звезда“. Потуги Бориса Кулагина, ассистента Тарасова, следившего за этим парнем с детства, уговорить патрона сохранить его в ЦСКА, не подействовали.
- Таких "коньков-горбунков" у нас и без него перебор, – в своей обычной манере завершил спор Тарасов, имея в виду телосложение парня, невысокого и тонкого в кости. – Вот первый – другое дело. Какой рост, как катается!

„Конёк-горбунок“ провёл ползимы на Урале, и кто знает, сколько ещё бы мыкался в заштатной команде, если бы ЦСКА срочно не потребовался крайний нападающий и Кулагин не убедил своего шефа попробовать парня ещё раз. Тарасов неохотно согласился, 19-летнего форварда откомандировали в Москву и после первого же испытания оставили в ЦСКА.
Того, высокого и статного, что поразил воображение знаменитого тренера, вряд ли кто-нибудь сегодня и помнит. (Его имя – Александр Смолин.) Второго вот уже полтора десятка лет нет в живых. Но он не забыт и никогда, пока существует в России хоккей, забыт не будет. Звали того „конька-горбунка“ Валерий Харламов.

В чём Тарасов-тренер действительно был непревзойдённым, так это в искусстве увлечь игроков скучной тренировочной работой. Он сам изобретал упражнения и был тут неистощим на выдумки. Взрослые мужчины, позабыв об усталости, носились по залу наперегонки, таща на спинах партнёров, играли в чехарду, самые крупные пролезали между ног у самых маленьких. Премией победителям таких молодецких забав служила передышка, проигравшим – добавочная нагрузка. Эти выдумки и его красноречие заражали и самого Тарасова, заставляя и его забыть об усталости.

Внешностью, повадками, манерой говорить он напоминал мне нынешнего Жириновского. Хоккеисты, знавшие историю по советским учебникам для средних школ, придумали своему наставнику прозвище Троцкий. В этой кличке слышится насмешка. И за глаза игроки, работавшие под началом Тарасова, охотно рассказывали истории, в которых тот выглядел довольно смешно. Но если бы любого из них, включая скептика Локтева, спросили, великий ли тренер Тарасов, каждый ответил бы без раздумий и однозначно: „Да“. Его могучий природный интеллект, его убеждённость в своём умственном и духовном превосходстве над этими молодыми людьми действовали на них гипнотически, превращали их в покорных и не рассуждавших исполнителей тарасовской воли.
В общем, в дискуссии о тренерском величии Анатолия Тарасова набралось бы достаточно аргументов и у сторонников, и у противников. Вне сомнений для меня то, что человек он был действительно великий, и то, что ему больше чем кому-нибудь хоккей в России обязан всеобщим признанием и процветанием.

Это в его, Тарасова, мозгу родилась возвеличивающая советский спорт идея, казалось бы, простая, но в конкретных условиях той жизни гениальная: хоккей – игра, в которой выражены типичные черты характера советского человека – и новые, и унаследованные от славных предков во главе с Ильёй Муромцем: коллективизм, беззаветная преданность стране, храбрость, сила, удаль и прочее в этом духе. Эпитеты, вроде бы приевшиеся и лишённые оригинальности – „народная игра“, „ледовая дружина“, „советский характер“, „богатырская забава“, „коммунистическое воспитание“ – зазвучали в его исполнении свежо и привлекательно. Монологи Тарасова – так он был устроен – всегда дышали страстью, которой он заражался, начав говорить. Слова, о подборе которых он никогда не задумывался, слетали с его губ, как пули из автомата Калашникова. Он загорался сам и воспламенял окружающих.

Сборная возвращалась в Москву с очередного турнира, и тренеров приглашали отчитаться перед коллегией Госкомспорта. После короткого суховатого сообщения Чернышева поднимался Тарасов.
– Рады доложить, что задание Родины выполнено – отчеканивал он по-военному. – В неимоверно трудных условиях наши славные парни показали всему миру, что такое советский человек. Западная пресса сделала всё, чтобы принизить значение нашей победы. Но это ей не удалось.

Сказанное Тарасовым как бы шло снизу вверх – от тренера к министру. А оттуда возвращалось обратно вниз – в народ. Потому возвращалось, что очень уж заманчивой выглядела и в глазах верхов возможность использовать его слова для пропаганды советского образа жизни. Стремление Тарасова превратить хоккейные успехи во всенародные соответствовало их желанию и целям. Он, в душе знавший цену тому, что говорил, своими речами показывал начальству: вот как надо преподносить хоккейные достижения……..

Хрущёв и Брежнев пользовались любым поводом, чтобы устроить приём для хоккеистов, и щедро раздавали им ордена. Тот и другой охотно посещали хоккейные матчи и приводили с собой всю свою свиту. Подражая московским вождям, так же вели себя и местные.
Хоккей превратился в правительственный спорт и за это должен быть вечно благодарен Тарасову. Люди, связанные с хоккеем, были обласканы государством, осыпаны почестями, заграничными поездками и премиями.

Сам Анатолий Владимирович тоже не остался в стороне от этого стола яств. На покой он ушёл полковником, заслуженным мастером спорта, заслуженным тренером СССР и профессором.


Фото google.com

Более того, он, быть может, единственный в стране человек без высшего образования, получил степень кандидата педагогических наук. Это звание ему присвоили как автору многочисленных книг, в которых разрешены проблемы воспитания и которые написал за него журналист Олег Спасский.

В связи с книгами Тарасова мне вспоминается один из несметного числа анекдотов о чукче. Тот сдавал приёмные экзамены в Литературный институт и на вопрос, читал ли он Пушкина и Толстого, ответил: „Чукча не читатель, чукча – писатель“. Профессор педагогики Тарасов, правда, при любом подходящем случае сообщал, что его настольная книга – „Моя жизнь в искусстве“ Станиславского и что эта книга служит для него незаменимым пособием в тренерской работе. Любимым своим писателем он называл Чехова.
Однако никогда не объяснял, какие уроки он черпает в режиссёрском опыте основания МХАТа. А по поводу Чехова приметливый Саша Альметов рассказал мне:
– Я бывал в комнате на базе в Архангельском раз сто. И всегда у него на кровати лежит том Чехова. Однажды я подошёл поближе и заметил, что раскрыт он на 12-й странице. Через неделю смотрю – страница та же. И через месяц, и через полгода.
Остаётся допустить, что Саша Альметов видел разные тома полного собрания сочинений классика. Или, может быть, работы Станиславского помогали Анатолию Владимировичу вживаться в образ начитанного человека? Если так, он показал себя способным учеником. Я вообще думаю, что театральное искусство потеряло в его лице большого актёра.

А вот начитанность Тарасова всегда вызывала у меня сомнения. В 1967 или 68-м году он представлял на коллегии Всесоюзного спорткомитета кандидатов в сборную и сказал о 19-летнем Владимире Лутченко:
– Хороший парень, сын батрачки.
И однажды, браня в разговоре с несколькими журналистами хоккейного судью Андрея Васильевича Старовойтова, своего ровесника и в ту пору майора, вполне серьёзно назвал его белогвардейцем.

Зато он ориентировался в тонкостях и сплетениях системы. В которой существовал, как ориентируется опытный охотник в путанице лесных троп. Он так же уверенно выбирал лучшие ходы, как шахматный гроссмейстер – беспроигрышные продолжения, и предпочитал всем другим ходам самые простые. При нём обязательными спутниками жизни ЦСКА были кружки по изучению истории партии и лекции о международном положении и пятилетнем плане, комсорги и культорги, боевые листки и коллективные походы в театр.
Он докладывал обо всём этом в публичных выступлениях, призывал перенимать опыт, как он выражался, „партийно-политической работы в ЦСКА“, объяснял им успехи команды. Слушатели внимали докладчику в почтительном молчании, не решаясь выдать своего подлинного отношения к его словам. Никто не сомневался в том, что Анатолий Владимирович и сам отлично знает им цену.

В ЦСКА был даже женсовет. Этот дамский батальон, составленных из жён игроков, отвечал за культурную работу в команде. В курс некоторых задач, которые Тарасов ставил перед советом, ввела меня жена Анатолия Фирсова Надя. Он собирал женщин перед заграничными поездками команды и наставлял их примерно так:
– Отдаю вам мужей в полное распоряжение на трое суток. Только помните: сыграем плохо – останетесь без заграничных шмоток. Так что будьте сдержанны, не переутомляйте супругов в постели.
Он и тут оставался верен себе: „женсовет“ – и звучит красиво, и для дела можно приспособить. Цель для него всегда оправдывала средства.

Тарасов не был антисемитом. Он в самые трудные для „лиц еврейской национальности“ времена сохранял дружбу с врачом ЦСКА Олегом Марковичем Белаковским, не давал отлучить его от команды, привлекал к поездкам сборной. В его друзьях числился Александр Яковлевич Гомельский, баскетбольный тренер ЦСКА. Но он знал: среди дюжины его игроков наверняка есть несколько, не питающих к евреям симпатии. А коли так, и это можно обратить в средство достижения побед. Локтев передавал мне содержание тарасовских установок перед матчами с воскресенским „Химиком“:
– Все маленькие, все бегут и нос крючком. Так неужели мне вас учить, как обыграть эту воскресенскую синагогу? – на том наставление заканчивалось.
В „Химике“ единственным евреем был тренер Николай Семёнович Эпштейн. На лёд он не выходил, во время игры не бегал. Но Тарасову хотелось напомнить игрокам о существовании Эпштейна, не называя его по имени и не указывая на его национальность. Напомнить так, на всякий случай: лишний повод вызвать у игроков перед матчем спортивную злость не помешает.

Тут, впрочем, проницательный стратег иногда просчитывался. Локтев рассказывал:
– Мы после таких его речей бросались вперёд всей командой, суетились, торопясь забыть, оголяли тылы, и „Химик“ нас за это наказывал голами. Нам не терпелось отыграться, мы спешили ещё больше, нервничали, ошибались, били мимо ворот, теряли шайбу.
„Химик“ вообще был самым трудным противником для ЦСКА и чаще других отбирал у постоянного чемпиона очки. Тарасов никак не мог приспособиться к сугубо защитной тактике, которой придерживался Эпштейн в матчах с ЦСКА. Придерживался не от хорошей жизни, как единственного средства спастись от разгрома в игре с заведомо более мощным и искушённым противником.

Попытки Тарасова успешно бороться с этой тактикой на льду ни к чему не приводили, и Анатолий Владимирович прибег к обходному маневру. На одном из заседаний федерации он потребовал осудить Эпштейна как тренера, который мешает прогрессу советского хоккея.
– Мы культивируем атакующий хоккей. Только он соответствует нашей идеологии, только он воспитывает настоящих строителей коммунизма. Оборонительная, пассивная тактика, которую старается протащить в советский хоккей Эпштейн, чужда принципам, на которых стоит наше общество.


Фото google.com

В ту пору обвинение такого рода граничило с политическим и могло привести к крупным неприятностям для того, кому оно адресовано. И, кстати, вскоре после заседания Эпштейн – скорей всего, по этой причине – был смещён с поста тренера молодёжной сборной. Тарасов ничего не имел лично против Эпштейна. Но надо же было как-то вынудить „Химик“ изменить эту неудобную для ЦСКА манеру. Вот он и изобрёл, с его точки зрения, наиболее верное средство обезвредить противника.

В 1965 году „Советский спорт“ командировал меня в Финляндию на первенство мира по хоккею. К месту чемпионата, городу Тампере, сборная и я вместе с ней добиралась кружным путём: её ждали два тренировочных матча в финских городках, больше напоминающих деревни. В одном из них, Лаппенранте, Анатолий Владимирович заглянул ко мне в гостиничный номер. Ступив на порог, он сморщился от дыма – я только что загасил сигарету.
– Женька – прогремел, как всегда, тоном „агитатора, горлана, главаря“ Тарасов, – бросай немедленно курить. Ты же сейчас член коллектива сборной. А мы объявили себя бригадой коммунистического труда и дали слово отказаться от вредных привычек, в том числе от курения. Нам даже такого ценного игрока, как Костя Локтев, пришлось отчислить за то, что он курил.
В ответ я промолчал. Я не стал уточнять, как получилось, что бригадой коммунистического труда стала команда, члены которой якобы являются рабочими, служащими, студентами, военными, в общем, служат в разных учреждениях, а спорту посвящают досуг. Самого Тарасова это несоответствие смутить не могло. Он отдавал себе отчёт в том, что ему не попеняют на политическую профанацию и учтут, что его начинание – в интересах советского хоккея.

За два этих матча перед чемпионатом финны заплатили сборной какую-то по нынешним временам мелочь на карманные расходы. Деньги делили тренеры. Досталось понемногу всем, кроме меня, в общем-то, случайного попутчика, и ещё трёх человек – врача, массажиста и переводчика, уж точно членов бригады. Коммунистический принцип распределения в бригаде коммунистического труда не сработал.
Что же до обязательства прекратить курение, единодушно взятого образцово-показательными питомцами замечательного педагога, то за несколько минут до него ко мне в номер заглянул на перекур капитан сборной Борис Майоров. А немного раньше – ещё кто-то по тому же поводу. Я запирал за вошедшими дверь, чтобы не попались с поличным и не разделили судьбу Кости.

Следующей за тем же чемпионатом осенью Костю амнистировали. При встрече я его поздравил и спросил:
– Курить-то ты бросил?
Костя усмехнулся и сообщил мне ещё одну быль о своём мэтре:
- Вызвал он меня к себе и спросил, знаю ли я, за что изгнан из сборной? Я ответил, что знаю – за курение. „Вот и дурак, – говорит. – Вспомни прошлый год и Свердловск. Вспомнил? Тогда можешь идти. Ты прощён“. Конечно, я вспомнил. У меня в этом городе есть друзья – муж с женой. Я их пригласил на матч, провёл на трибуну, а там ни одного свободного места. Я раздобыл два стула, поставил их за нашей скамейкой запасных и усадил гостей. Тарасов увидал, что рядом с командой посторонние, и начал на них кричать: мол, безобразие, подослали к нам местных шпионов. Я сказал что-то резкое. Он промолчал, но поглядел на меня косо. У меня и в мыслях не было, что он мне будет мстить.
И месть эта была жестокой. Бог с ней, с золотой медалью, без которой остался Локтев. Но он потерял причитавшиеся ему суточные в финских марках и тысячерублёвую премию. А мог, пропустив сезон, навсегда потерять место в сборной: ему ведь уже было 32 года.

Всерьёз и надолго мы поссорились с Тарасовым вот при каких обстоятельствах. Ведавший спортивным отделом в „Правде“ Лев Лебедев заказал трём журналистам – Николаю Озерову, Владимиру Дворцову и мне – статью об итогах первенства мира 1969 года, выигранного, как и пять предшествовавших, командой Чернышева и Тарасова. В статье, среди прочих, высказывалась мысль о необходимости разделить функции тренеров сборной и клубов. Тренер, совмещающий эти обязанности, писали мы, неизбежно предпочитает игроков своего клуба всем прочим – он их лучше знает, больше им доверяет. В итоге не попадают в сборную давно созревшие для неё превосходные мастера из Горького, Воскресенска, Челябинска, московского „Спартака“.

Разведка – общие знакомые – донесла: Анатолий Владимирович рвёт и мечет, уверенный, что это сговор с целью отлучить его от сборной. Мои соавторы были защищены от авторского гнева: Озеров – комментатор Центрального телевидения, Дворцов – корреспондент ТАСС. Сотрудники этих учреждений вне пределов его досягаемости, в отличие от меня, работающего в „Советском спорте“, на первой странице которого красовалось: „Орган Всесоюзного комитета по физической культуре и спорту“. Комитет был нашим полновластным хозяином, в его воле было казнить и миловать журналистов своей газеты. Я понимал: удар должен быть нанесён по мне.

Он, этот удар, вскоре и последовал. В тарасовском стиле: в неожиданный момент, с неожиданного направления и в незащищённое место.
По какому-то поводу сборная проводила товарищеский матч в Лужниках. В нём впервые сыграл одарённый ленинградский вратарь Владимир Шаповалов. Сыграл прилично, но однажды сплоховал: выставил перчатку навстречу летящей шайбе, но промахнулся и пропустил гол.
Я упомянул об этом в репортаже, оговорившись, что ошибку следует объяснить естественным волнением человека, первый раз в жизни надевшего форму национальной команды страны.

На следующее утро меня вызвал главный редактор Киселёв.
– Я только что из комитета, – грустно сообщил он. – Там в кабинете председателя бушевал Тарасов. Он кричал, что игроки боятся открывать „Советский спорт“, чтобы не наткнуться на наши разносы. Что у Шаповалова была истерика, когда он увидел ваш репортаж. Что тренеры сборной не ручаются за её успехи, если вас не остановить.
– Николай Семёнович, – пытался я возразить. – Пусть соберут написанное мной за всю жизнь, ни одного дурного слова о спортсменах найти не удастся. Ругать спортсменов за ошибки и неудачи я всегда считал и считаю безнравственным.
– Неужели вы настолько наивны, что допускаете, что там, – он поднял вверх палец, – станут читать полное собрание сочинений Евгения Рубина? Я попросил вас зайти, – продолжал Киселёв, – чтобы вы имели в виду разговор в комитете и были поосторожней.
Хотя мне тогда уже стукнуло сорок, я ещё не поборол в себе привычку возмущаться несправедливостью обвинений и перестал здороваться с Тарасовым.
(Недели через две после вызова к редактору управление кадров комитета приказало сместить меня с должности и.о. зав. отделом. Но об этом – в другом месте).

В статье, которую напечатала „Правда“, не содержалось никаких намёков на то, что тренеры сборной отводят кандидатуры чужих игроков по корыстным соображениям. Ни я, ни мои соавторы не подозревали, что такое возможно. Лишь несколько лет спустя я выяснил, что напрасно не подозревали.
Перед отъездом сборной на первенство мира 1966 года в Любляну игроков и тренеров пригласили в Спорткомитет для традиционного в таких случаях напутствия. Но на сей раз был и дополнительный повод. Тарасов потребовал, чтобы спартаковца Евгения Майорова заменил в Любляне нападающий ЦСКА Анатолий Ионов. Он уверял, что замена необходима: привычный вывих плеча мешает Евгению играть в полную силу, заставляет его беречься.
Даже привыкшее не удивляться ничему, что исходит от Тарасова, комитетское начальство было смущено. На тройку Старшинова и братьев Майоровых смотрели как на нерасторжимое целое, как на одно из крупнейших достижений советского хоккея. Поймут ли в кабинетах ЦК, где у „Спартака“ много болельщиков, целесообразность замены? Но и отмахнуться от тарасовского предложения не так просто. Сыграет сборная в Любляне неудачно – и Тарасов скажет: „Я же предупреждал!“ Не с него, а с комитета будет спрос. И верный испытанному многими поколениями чиновников методу перестраховки, председатель комитета принял соломоново решение: пусть выскажут свои соображения партнёры Евгения Майорова.

Встреча происходила при закрытых дверях. Тем не менее, я поехал в комитет – послушать, что говорят и думают обо всём этом хоккеисты. Тарасов быстро ходил по коридору, держа под руку Бориса Майорова, и что-то втолковывал ему полушёпотом. Затем он оставил Бориса в покое и принялся за Старшинова. Потом снова вернулся к Майорову. В „Золотом телёнке“ есть сцена: два ксёндза охмуряют Адама Козлевича. Тут картина получилась тоже выразительная: двух Козлевичей охмурял один ксёндз.
И охмурил. Он говорил им, что травма сделала Женю нервным и раздражительным, что ему надо отдохнуть, что он молод и сборная от него никуда не уйдёт. Он же, Тарасов, обещает Борису и Вячеславу пристроить Ионова в другое звено, а им вместо Евгения выделить Виктора Якушева, с которым мечтал бы сыграть каждый.
И партнёры предали друга, который одному из них был к тому же братом-близнецом. Они не нашли в себе силы сопротивляться могучей воле Тарасова. Сборная уехала в Любляну без Евгения Майорова.
Великолепная тройка так и не возродилась. Женя, самолюбивый, уязвленный изменой людей, с которым играл вместе ещё в молодёжной команде, не захотел возвращаться в их компанию. В сборной он больше не появился. И оставил хоккей раньше брата и Старшинова.

Через десять лет после того, как произошла эта история, мы с женой обедали у Бориса Павловича Кулагина, с которым я тогда близко подружился. В середине 60-х Кулагин был помощником Тарасова, его наперсником и хранителем его самых сокровенных замыслов. На сборах ЦСКА в Архангельском они жили в одной комнате.
– Обычно после обеда мы отдыхали на своих койках и беседовали, – поведал мне Кулагин. – Верней, Анатолий проверял на мне свои идеи. Однажды во время такого вот послеобеденного возлежания он спросил: „Как считаешь, при наших трёх тройках нападения обязаны мы победить в Любляне?“ – „Да, – отвечаю, – обязаны“. – „А двух – альметовской и фирсовской – хватило бы?“ – „Думаю, да“. – „И я так думаю. А раз так, то на кой ляд мне в сборной готовить противников для ЦСКА? Женьку я отцеплю“. – „А кого вместо него возьмёшь?“ – „Не всё ли равно? Кого-нибудь подберём“.
Так я узнал, какова была подоплёка тарасовского демарша.

Без малого тридцать лет спустя после того приёма у председателя комитета, ещё при жизни Евгения, Борис был в командировке в США. Я встречал его в нью-йоркском аэропорту и привёз к себе домой. Мы предавались воспоминаниям до утра, и он остался у меня ночевать. О чём мы только тогда не переговорили! Как обычно в таких случаях, вспоминали всё больше истории комичные. Но попадались и грустные. Я передал Майорову рассказ Кулагина. Он сказал, что ему давным-давно всё известно. Я спросил, как он относится к тому своему поступку. Он ответил:
- До сих пор не могу себе его простить.
Он признался, что и сам не понимает, как дал Тарасову себя уговорить. А я понимаю. Тарасов мог убедить кого угодно в чём угодно. Убеждая, он так воспламенялся, что сам начинал верить в свою правоту. А что уж говорить о собеседниках, тем более его боготворивших?

Вот образец ораторского дара, которым наградила природа этого человека. Я уже упоминал о серии матчей сборной СССР с командой „Все звёзды НХЛ“ и о том, что с моей точки зрения это был выдающийся успех советского хоккея. Канадцы взяли на очко больше наших, но пропустили на гол больше. Анатолий Владимирович, уже не связанный со сборной, был иного мнения. Это мнение он изложил в ЦК ВЛКСМ при обсуждении итогов серии. Привожу монолог Тарасова почти дословно:
– Мы обязаны были одержать победу. Но тренеры допустили грубую тактическую ошибку. Поясню примером. На чемпионат мира 1967 года в Вене канадцы привезли выдающегося хоккеиста, бывшего профессионала Карла Бревера (так почему-то А.В. произносил фамилию Брюер. – Е.Р.). Перед матчем с ними мы дали задание Александру Рагулину вывести Бревера из строя. Саша бил его неумело, по-русски, но задание выполнил. Первый период закончился со счётом 1:0 в пользу канадцев. Но на второй Бревер выйти уже не смог. Преимущество перешло к нам, и мы победили. В нынешней сборной звёзд НХЛ был выдающийся игрок Фил Экспозито (хотя фамилия того Эспозито – Е.Р.). Если бы тренеры использовали наш опыт и не позволили Экспозито доиграть серию до конца, победа была бы за нами.
Он помолчал несколько минут и заключил:
– Комсомол меня поддерживает?
Комсомол, записавший в Уставе ВЛКСМ первой своей задачей ту, которую объявил своей главнейшей и Тарасов – воспитание молодого советского человека в духе коммунизма, – спорить не стал.

Да, Тарасов не уставал повторять, что именно воспитание людей коммунистического завтра – дело его жизни и что хоккей для него – не более чем средство достижения этой цели. Если бы он был искренен, можно было бы считать, что жизнь его прошла впустую. Из двух первых поколений его питомцев мало кто пережил своего наставника, и пьянство стало для большинства не последней причиной преждевременной смерти.

Помирились мы с Анатолием Владимировичем вскоре после той серии. Я уже работал в еженедельнике „Футбол-Хоккей“. Моя статья об итогах серии выпадала из хора опубликованных другими изданиями одной нотой. Я, как и все, превозносил новых тренеров – Всеволода Боброва и Николая Пучкова, но просил не забывать, что костяк сборной составляли хоккеисты, подготовленные Тарасовым в ЦСКА.
Еженедельник выходил по воскресеньям. А в понедельник я подъехал к служебному входу в лужниковский Дворец спорта. Рядом с нашей редакционной машиной, в которой вместе со мной были тогда совсем молодые журналисты Леонид Трахтенберг и Александр Львов, остановилась голубая „Волга“. Из неё выбрался Тарасов и радостно, словно соскучившись, положил мне руку на плечо. Мои спутники, удивлённые этим жестом, невольно сделали шаг вперёд, в нашу сторону.
– Полуфабрикаты, – строго прикрикнул на них Тарасов, – не суйте нос в чужую беседу, дайте взрослым людям спокойно поговорить. – И дождавшись, когда те выполнили его приказ, продолжил:
– Женька, спасибо тебе! Я всегда говорил, что из вашей братии ты один разбираешься в нашем спорте. Все остальные – верхогляды и продажные писаки.
Тогда я не принял его комплимент. Слишком долго и хорошо знал я привычку Анатолия Владимировича говорить не то, что думает, а то, что считает в данный момент нужным. Но пройдёт полтора десятка лет, и кто-то из приезжающих в Нью-Йорк коллег, встретив меня на хоккейном матче, расскажет, что Тарасов повторил публично, и не раз, тот отзыв обо мне. Повторил уже после моей эмиграции и до того, как в СССР началась перестройка, когда добрые слова о беглеце могли только повредить говорившему, и, уж точно, были сказаны вопреки конъектурным соображениям.
Оказавшись летом 1997 года, впервые после его смерти, в Москве, я поехал на Ваганьковское кладбище попрощаться с этим удивительным человеком, столько сделавшим для прославления и процветания дела, которому он отдал жизнь, человеком, как, быть может, никто другой олицетворявшим своё время, одновременно добрым и злым, цельным и противоречивым, сложным и примитивным, гибким и прямолинейным.
Я не сразу нашёл его могилу…… На могиле Тарасова памятника не было. Не было и ограды. О том, что здесь покоится он, сообщала лишь пропылившаяся и пожелтевшая фотография, к которой были приколоты несколько вылинявших искусственных цветков.
О, времена! О, нравы!
Сейчас, говорят, памятник наконец поставили.

Послесловие Артура Вернера. Памятник, действительно, поставили вскоре после визита Евгения Рубина, я был на его открытии. Живущий с 1978 года в США Евгений Рубин, один из последних могикан советской спортивной журналистики, писал свою книгу в 1999 году. Я знаком с ним много лет, в 1988 году мы работали бок о бок с ним на Олимпийских Играх в Сеуле – он для Радио Свобода, я – для Би-Би-Си (мой постоянный работодатель, „Немецкая волна“, спортом не интересовалась). Уверен, что все его портреты, выведенные в книге, абсолютно правдивы. А насколько похожа на своего отца уважаемая Татьяна Анатольевна – судите сами.

© World copyright by Arthur Werner

Scroll to Top