Глава 9

ТочАт ножи булатные, хотят меня обрезати...

В общагу нашу "Маон олим Яффо" наведывались не только Моше Даян и партийные ловцы голосов - залетали на огонёк также раввины и иные представители иудейской религии. Эти нам иногда подбрасывали религиозную литературу на русском языке и пеклись о нашем национальном сознании.
К примеру, каждый еврей из СССР должен был, по их твёрдому мнению, ходить, как кулак в сказке про Павлика Морозова - с обрезом. Заверяли они нас, что это-де и Б-гу угодно, и нам самим будет приятно избавиться в таком жарком климате от лишнего куска плоти. Опять же, по их словам, после обрезания должны были увеличиться наши потенциальные возможности.
И, хотя есенинские строки "Да и сам я нынче что-то стал нестойкий" к большинству из нас ещё не относились, словили мы кайф от этого опиума для еврейского народа и пошли пачками ложиться под ножи булатные.
Дошла очередь и до меня. Сама операция под общим наркозом прошла, как во сне, поэтому о ней я ничего сказать не могу, а вот последствия были ужасными. Как раз недели за две до операции меня познакомили с красивой девушкой Эллой из Ленинграда. Правда, потом оказалось, что там она только училась, а род вела из города "А" (есть такой анекдот: - Вы откуда родом будете? - Из города "А". - Что это за город? - Черновцы.- А-А-А). У родителей этой милой девушки был автомобиль "Ауди-80", который они охотно давали дочке на предмет покататься. Только начали мы с ней по вечерам на стоянке обниматься-миловаться, подошла моя очередь на операцию, откуда я через несколько вернулся весь в бинтах на самом нужном месте. После каждого вечера совместного катания с бесконечными поцелуями до потери дыхания и „хватанием за грудки“ по желанию подруги мне приходилось менять кровавые бинты: швы лопались. Пришлось сделать паузу. А пока у меня там всё заживало, она влюбилась в моего лучшего друга, музыканта Лёву Забежинского, которого прооперировали за месяц до того.
Когда я выздоровел, Элла уже вовсю занималась парным катанием с ним. Где-то в этом, конечно, была и моя вина. Нельзя одно и то же блюдо каждый вечер подогревать и ни разу даже не попробовать.
Вскоре, кстати, эта сладкая парочка разбежалась, и сейчас моя несостоявшаяся любовь живёт в Америке, имеет троих детей, если уже не четверых. Вышла замуж за бывшего одноклассника. На улице встретила и вышла.
А про увеличение потенциальных возможностей после обрезания - это пейсатые сбрехнули.

С этим Лёвой Забежинским случай один был. Смешной. Как-то раз пригласила его религиозная семья, выходцы откуда-то из тех краёв, откуда и его бабушка, на обед. Ну, вся наша компания помогла ему одеться поприличнее и проводила, наказав по возвращению обязательно рассказать, чем его потчевали. А сами скинули последние лиры (так тогда израильская валюта называлась), купили картошки, селёдки и бутылочку коньяка (водка в ту пору была в Израиле напитком редкой гнусности) и решили пообедать, чем Элька послала. Только у нас картошка сварилась, только мы селёдку почистили и на стол накрыли, только рты разинули первый тост произносить – открывается дверь и влетает Лёвка. Злой, как его тёзка с гривой. Сдирает с себя всю парадную форму до носок, натягивает какое-то тряпьё – и за стол. Мы его, естественно, не пускаем. „Ты“ - говорим, только что с обеда, рассказывай, что жрал!“
„Ну да“, отвечает голодный лев, - жрал. У них там нажрёшься. Дали по стакану сока, задали сто вопросов, потом пригласили за стол. Хозяйка спрашивает „Лёва, вы супчику не хотите?“ Делать нечего, отвечаю „Не хочу“. Потом „Вы телятину не будете?“ Что оставалось сказать? „Не буду“, говорю. И так весь обед. Пришлось нам делиться своим. Больше ни он, ни мы на такие приглашения не отзывались.

А вопросами выходцы из России дореволюционного и довоенного периода нас доставали, конечно, до глубины печени. То интересовались, есть ли в России телевидение (у них самих тогда была только одна программа, и та чёрно-белая), то спрашивали, знаем ли мы, что такое лифты и т.п. Как-то раз приходит за нами один очень порядочный еврей, Моше Герцог, который нам действительно помогал, и с таинственным видом приглашает прогуляться. Шли мы с ним довольно далеко, пока, наконец, он не подвёл нас к какому-то подземному переходу. А в этом переходе был эскалатор ступенек на тридцать, первый в Израиле.
Подводит нас господин Герцог к этому эскалатору и говорит гордо: - „Вот!“ - „Что вот?“, спрашиваем - „Эта лестница сама движется! Вы такую наверняка ещё не видели!“ М-да, не видели, где уж нам. Нас было два москвича, один одессит и один свердловчанин, который в Москве едва ли не большую часть года проводил. Пришлось слегка разочаровать хорошего человека.

Один из лучших советских джазменов того времени, ленинградец Роман Кунсман, как-то попал в такси, где водитель из местных был человеком, мягко говоря, любознательным. Всю дорогу он Роме вопросы задавал на тему, есть ли в России то или это. Кунсман честно отвечал, пока не остановились перед одним светофором. - „А светофоры в России есть?“ спрашивает водитель - „Есть, - отвечает Роман, но все они одного цвета. Красного“. - „Это почему?“ недоумевает таксист. - „Советская власть. Всё должно быть красным“. Поехали. Водитель замолчал, задумался. Минут через десять задаёт новый вопрос: - „А как же тогда там водители знают, когда ехать, а когда стоять?“ - „Очень просто. На верхний красный ехать, на нижний стоять“.

В любом общественном месте, заслышав русскую речь, ватики (давно приехавшие в страну люди) немедленно влезали в разговор и пытались выяснить, откуда ты и нет ли у вас общих родственников. Сначала нам это было очень приятно, но со временем надоело. Пришлось искать ответы, не вызывающие к дополнительным расспросам. Я, например, на вопрос, откуда приехал, отвечал „из Косулино“. Это деревня такая, километрах в сорока от Свердловска. Из этой деревни в Израиле, кроме меня, точно никого не было. Да и я сам не оттуда.

© World copyright by Arthur Werner

Scroll to Top