Глава 2

Асфальтовые ковбои

Короче говоря, первым и единственным я получил только четвёртый вызов. Заказным письмом с уведомлением о вручении. На следующий же день зашёл с утра на студию, обговорил с режиссёром, что делать – и в ОВиР. Приём вела женщина, капитан милиции по фамилии не то Чиркова, не то Жукова. Зашёл я и на её вопрос, чего бы я от неё хотел, ответил: формуляры для выдачи мне визы на выезд из СССР на постоянное место жительства в государство Израиль.
Она ойкнула, икнула, попросила минутку обождать и вызвала начальника ОВиРа полковника Казимира Трифонова. Через пару минут тот появился. Сначала долго уговаривал меня передумать, пока я не спросил его, как он видит этот мой отказ от решения: все про всё забудут, КГБ от меня отступится, на работе выдадут премию за патриотизм и начнут выпускать за границу?
Казимир попытался обещать что-то похожее. Но когда я ему напомнил сцену из фильма "Закон есть закон" с Тото и Фернанделем: "Детей отдать в приют, мать объявить невинной девушкой", он снял трубку, позвонил кадровику (он же начальник первого отдела) киностудии Проскурникову и доложил ему о моём намерении изменить этой Родине в связи с выездом на ту.
Бедный Проскурников поперхнулся, аж в трубке было слышно. После звонка выдал мне Трифонов кучу формуляров, рассказал, что именно я ему ещё должен принести, на том и расстались.

От киностудии до УВД езды на трамвае минут пять, но ушел я из неё заместителем директора картины, а вернулся им же, но безработным. Уже после обеда вывесили приказ об откреплении меня от картины и выводе в "творческий простой". Командировку в Москву, где я должен был закончить все дела по картине "Алло, Варшава!", отменили. Шум на студии поднялся чудовищный, потому что я оказался вторым штатным кинематографистом СССР, подавшим документы на выезд. Первым был Михаил Калик, раньше которого выехал только Ефим Севела (нынешний Эфраим). Но Севела как бы не считался: сценаристы работали вне штата.
Сначала вызвал меня к себе директор студии, Игорь Иванович Гашев. Долго и вполне доброжелательно расспрашивал, на что я на Западе надеюсь и кем хочу работать. Поделился своими впечатлениями от недавней поездки в Голливуд. На что я ему ответил, что хочу накопить эти впечатления сам, а то он – в Голливуд ездит, а меня в Польшу не пускают. На том наша беседа и закончилась.
Потом вызвали на партсобрание. Пришли все коммунисты студии, кроме секретаря парторганизации. Он взял бюллетень. Да и как ему придти? Что говорить, если звали его Давидом Израилевичем Миркиным? С собранием, правда, я быстро разобрался: объяснил, что в КПСС не состою, а из комсомола механически выбыл по возрасту. Поэтому коммунистические члены решили перемыть мои кости на общем собрании, в связи с тем, что ОВиР в те годы требовал письменную резолюцию с места службы.

Народу в актовом зале собралась тьма: в 1971 году выезд в Израиль относился к диковинкам. Начали выходить по очереди мои бывшие коллеги, лягать меня, кусать и топтать. Одна только Грета Захарова сказала действительно тёплые слова, остальные же очень старались исполнить свой коммунистический долг. Клавдия Жолобова, бывший офицер МВД, так разливалась помоями, что даже сидящий в президиуме собрания зам. директора студии по производству Сергей Иванович Чепур не выдержал. Он был армейским полковником, а после выхода в отставку пришёл на студию - сначала директором картины, потом пошёл на повышение. Долго слушал Сергей Иванович, как меня поливали, потом встал и сказал во всеуслышание: „Я поступок Вернера не одобряю. Незачем ему выезжать из страны, в которой он родился и вырос, и ехать в какой-то Израиль. Но что касается того, что тут некоторые товарищи о нём говорят, могу сказать одно: на тех картинах, на которых Вернер работал, не было ни одного простоя по вине административной группы!“
Сказал – и сел. И все заткнулись, понимая, что дал он мне характеристику хорошего производственника. Тихо так приняли решение написать в УКГБ, что "коллектив Свердловской киностудии просит соответствующие органы гражданина Вернера А.М. за пределы СССР не выпускать."

Увольнять со студии меня, однако, не спешили, хотя, вопреки всяким законам, уже через месяц перевели в "нулевой" простой, при котором стаж ещё идёт, но зарплату уже не платят. Пришлось искать другой источник доходов.
Нас, отказников, было несколько: кандидат наук, три инженера и я. И мы подрядились в одну шарашкину контору крыть складские крыши толем и изолировать их растопленным битумом. Короче говоря, превращать крыши в асфальтовые дороги, чтобы вода с них скатывалась без задержки. Через несколько недель превратились мы в настоящих асфальтовых ковбоев, от кепок до ботинок. По нашей одежде можно было даже автогонки на игрушечных автомобилях устраивать. Но деньги заработали неплохие.

А тут в город приехал еврейский театр со спектаклями на языке идиш. В нашей компании этим языком владел только Илья Войтовецкий, но пошли мы в Театр юного зрителя дружно и все вместе, нацепив на лацканы пиджаков значки с бело-голубым флагом Израиля. Нам уже тогда терять было нечего. По крайней мере, мы так думали. Занятно было ходить по фойе ТЮЗа в открытую группой с этими значками. Евреи города Свердловска шушукались во всех углах и не тыкали в нас пальцем только потому, что боялись. Боялись и подходить. Давние знакомые кивали с дальней дистанции, некоторые друзья осмеливались даже руку пожать. Правда, кое-кто подкрадывался тайком в туалете (там была курилка) и желал удачи.

© World copyright by Arthur Werner

Scroll to Top