Глава 3

Мужские игры на Бабьем Яре

После ареста Валерия Кукуя и отъезда первой „партии“ в нашей группе остались Юлик Кошаровский, Володя Акс с женой Диной, Володя Маркман с женой Гретой, жена Кукуя Элла, Рита Кисельман, Илья Войтовецкий с женой Верой и примкнувший к ним после суда над Кукуем я.
Войтовецкий – инженер и графоман с амбициями – выбрал себе нелёгкую профессию разведчика свердловской группы сионистов во вражьем стане УКГБ по Свердловской области якобы с целью выведывать у УКГБ все их коварные и подлые планы против собравшихся выехать в Израиль, получить задание „на выезд“, а затем, добравшись до Земли Обетованной, тут же исповедоваться о своём задании Шин-Бету.

Не знаю, сколько и чего он успел настучать в КГБ до выезда, но в одну лужу втянул и меня. До сих пор вспоминаю об этом случае с отвращением и негодованием. Приезжаю я из очередной командировки, собираемся вместе и Илья рассказывает, что в Свердловск приезжал из Риги какой-то Муля, явный провокатор и стукач, который очень хотел нашу группу подвести под комитетский монастырь. Хорошо бы, предложил Илья, об этом Муле полковнику Селезнёву рассказать, начальнику отдела борьбы с чуждыми идеологиями свердловского КГБ. Павел Петрович Селезнёв был куратором Войтовецкого и последний даже дал ему конспиративную кличку „Бажов“. Маркман и Кошаровский были против, но Войтовецкий сумел их убедить.
Я, как новичок в группе, в основном прислушивался к тому, что говорят сионисты со стажем. На пути домой затащил меня Илья на главпочтамт. Подвёл к будкам телефонов-автоматов, позвонил куда-то и вдруг, слышу, докладывает Селезнёву об этом самом Муле, называя полковника по имени-отчеству, и непонятно зачем рассказывает ему, что я стою рядом. Дело было вечером, и звонил Войтовецкий Селезнёву домой, хотя номера домашних телефонов гебистов в телефонных книгах не публикуют. Не понравилось мне всё это жутко, но решил я подчиниться авторитету старших. И, когда на встрече на Бабьем Яре рижане мне сказали, что Мулю этого они прекрасно знают и что он никакой не стукач, моя готовность подчиняться мнению большинства намного уменьшилась, да и к Войтовецкому я стал относиться несколько настороженно.
Позже, уже в Израиле, выяснилось, что предчувствие меня не обмануло.

А потом одного представителя свердловской группы пригласили в Киев, отметить тридцатилетнюю годовщину Бабьего Яра демонстрацией „отказников“ из разных городов Советского Союза. Я к тому времени ещё ничем не отличился: писем не подписывал, в митингах участия не принимал. Пора было пройти "боевое крещение", поэтому послали меня. Венок обязались выдать киевляне, а ленту мы написали сами, и я взял её с собой. Надпись на ленте была скромной: "Жертвам Бабьего Яра наша скорбь из Свердловска". Прилетел я в Киев за день до юбилея, поехал на Бессарабку - там жила мать Дины Зевиной, одной из нашей группы подавших на выезд. Оттуда позвонил по телефону, который мне дали ещё в Свердловске, и в условленное время за мной заехали на "Запорожце".
Привезли на квартиру Миши Радомысльского, где организаторы возложения венков устроили нечто вроде штаб-квартиры. Собрали там всех делегатов, а приехало нас из одиннадцати областей более двух десятков – одни мужчины, конечно. По одному, по двое, по трое. Грузинские евреи поставили шикарное угощение – разумеется, кошерное, но и киевляне не подкачали. Хотя всё самое вкусное на следующий день оставили, на после. Просидели мы несколько часов, обсудили ход возложения венков, реакцию на возможные провокации со стороны КГБ и толпы и пути возвращения на эту же квартиру после демонстрации, если удастся. Естественно, поговорили о том, кто сколько времени разрешения на выезд ждёт, нашлись и другие темы. Надели ленты на венки. Решили все часы, драгоценности, какие у кого были и Маген-Давиды на демонстрацию не надевать, так как все были уверены, что сразу после возложения венков нас арестуют.

Показали нам киевляне и свидетелей, которые в нашей демонстрации участия не принимали, а вместо того должны были следить, кого задержат, и сразу же сообщить об этом в Москву, чтобы о судьбе арестованных в тот же день передали бы „голоса".
По домам разошлись уже где-то уже заполночь. У кого ночлега не было – киевляне нашли и всех иногородних по домам развели. Меня тоже двое на Бессарабку провожали.
Сразу же от дома Радомысльского за нами увязался "хвост" из двух "безпечных“ – на расстоянии, но особо не прячась. Где-то вскоре встретился нам милицейский патруль. Мы с ним разошлись, а гебисты милиционеров остановили, что-то им сказали, и милиция побежала за нами. Догнала (мы от неё не убегали), остановила и попросила документы только у меня. Я показал сержантам паспорт, с которого они списали все данные, и билет на самолёт – доказать, что прилетел только сегодня. Нас заранее предупредили, что, если билета с собой не иметь, могут посадить в КПЗ за нарушение паспортного режима. Пока один всё записывал, мы второго стыдили: зачем он для КГБ шестерит? Он с нами не ругался, а вежливо отмалчивался.
Пришли на Бессарабку – в подъезде в наглую стукач стоит, пришлось ребятам меня до самой квартиры проводить.
На следующий день киевляне заехали за мной с утра на "Запорожце" и покатали по Киеву. Потом опять поехали к Радомысльскому, а оттуда, забрав венки, на разных машинах и с промежутком в несколько минут, к Бабьему Яру.
Там нашего брата уже ждала целая делегация из милиционеров, комитетчиков и одного старого еврея. Они очень внимательно читали надписи на каждом венке и, в зависимости от их содержания, пропускали или отнимали. По-русски менты читали сами, а с иврита и идиша им переводил тот самый старый еврей. Из тех лент, что конфисковали, помню две: одну на иврите: "Ло нислах, ло нишках" (Не забудем, не простим) и двуязычную из Библии: "Отмсти за Меня и воздай за меня гонителям Моим".

Народу на митинге было очень много, выступали многие порядочные люди – Иван Дзюба, Виктор Некрасов (я тогда и подозревать не мог, что через несколько лет он станет для меня Викой, а я для него Ариком), учёные, люди искусства. Видимо, поэтому нас на Бабьем Яре решили не трогать, хотя пригнали туда батальон милиционеров в штатском, да и вся комитетская "наружка" служила в эти дни круглосуточно. Пришли к Яру и несколько настоящих израильтян, правда, со швейцарскими паспортами. Те из нас, кто читал учебник иврита "Элеф милим" (тысяча слов), испробовали на них свои знания. У меня такого учебника не было, пришлось обойтись "шаломом". Потом вся группа собралась у Радомысльского, немного попировали без особого увлечения алкоголем, отметили свою победу и, несколько раз повторив тост "Ле шана абаа бэ Ирушалаим", разъехались по квартирам. Меня везли на том же "Запорожце". На сей раз нас сопровождали с почётным эскортом, как министров. За „Запорожцем" шли две "Волги". Они и днём нас сопровождали, но скромно, незаметно, а тут катили как на параде. Не зная, чем этот эскорт кончится, решили мои киевские ангелы-хранители от слежки уйти. Предприняли несколько попыток, один раз даже ушли. Но те у дома на Бессарабке засаду устроили. Однако, провокаций, которых мы от них ожидали, не было, и на следующее утро я благополучно улетел в Свердловск.

Прилетел рано, часов в восемь-девять утра. Когда добрался до дома – у подъезда уже стоял Вадим Фёдорович: от КГБ до моей хаты было ближе, чем от аэропорта. Даже домой не дал зайти, сразу же из такси в его машину – и в контору. Многое он уже знал от киевских коллег и больше всех интересовался только двумя вещами: кто надпись на ленте писал и кто мой полёт оплачивал. Насчёт ленты я сказал, что мне дали её уже готовой, а деньги собрали в складчину. На том и стоял. Где-то через месяц-два начали в других городах участникам киевской акции давать разрешения на выезд. К началу декабря выпустили и нас, но не всех: оставили Владимира Маркмана и Леонида Забелышенского. Первому после нашего отъезда дали три года, второму год. Меня тоже сажали, но всего на пятнадцать суток.
А Аркашу Фельдмана гебисты использовали и сломали, как обгорелую спичку. Он на всю жизнь остался трусом и всего боится. Даже в двадцать первом веке.

© World copyright by Arthur Werner

Scroll to Top