Глава 6

По Святой Земле грешными ногами

Прилетели нас поздно ночью в аэропорт Лод (имя Бен-Гуриона тогда ещё носил сам Бен-Гурион) и провели сквозь строй регистраций. Что мы за кучу бумаг на иврите подписали, не ведаю и по сей день.
Один симпатичный чиновник узнал, что мы хотели бы жить вместе, спросил, где у нас есть родственники или друзья - и разослал нас в разные концы страны: всех в Беер-Шеву, на юг, а меня в Кармиэль, на север. Позже выяснилось, что это была у них такая государственная политика, чтобы вновь прибывшие быстрее ассимилировались. Два не менее симпатичных пейсатика расспросили про род и касту, но гадостей не делали, а, наоборот, подарили Тору, талес и филактерии (тфилин).

У другого стола выдали удостоверение иммигранта – теудат олим, в который тут же вписали первые долги государству Израиль: 420 израильских лир за билет от Вены до Тель-Авива и 100 лир с портретом Теодора Герцля, которые дали тут же в аэропорту. Сто лир соответствовали в ту пору примерно двадцати четырём долларам США.
Потом рассадили по машинам – и в разные стороны. Ребят всей кодлой в миниавтобус, меня в такси. Ехали часа два. Водитель говорил только на иврите, потому из диалога у нас получилось полтора монолога – я больше молчал и крутил головой по сторонам.
Сначала ехали вдоль моря, потом вдоль садов, проехали город Хайфа, углубились в горы и там, в горах, нашёл водитель городок Кармиэль, в котором я должен был делать свои первые шаги по исторической Родине.

Привёз он меня в ульпан (центр абсорбции), сдал в канцелярию – и был таков. В канцелярии со мной коротко потолковали по-английски, дали комнату в трёхкомнатной квартире и сообщили, что сегодня я свободен, а назавтра пойду в школу учить иврит. Во второй комнате этой квартиры жил вместе с матерью бывший инженер-звуковик театра Образцова Аарон Хессин. Третья, гостиная, считалась общей.
Аарон выучил иврит ещё в Москве и дал мне несколько обиходных слов и первых советов. Поэтому взял я свои сто лир и сто долларов, с которыми выехал из СССР, пошёл в центр посёлка, как он подсказал, дождался маршрутного такси – на местном языке шерут – и поехал в Хайфу. Был у меня номер телефона наших бывших соседей по Свердловску, которые в пятидесятые годы уехали в Польшу (муж был из польских ополченцев), а в конце шестидесятых, когда поляки старались перещеголять немцев и сделать свою страну "юденфрай", переехали в Израиль. Да и Хайфу хотелось посмотреть, о которой много слышал и кое-что читал.
Приехали в Хайфу, на конечную остановку. Водитель мне пальцем на что-то вроде колхозного рынка на другой стороне улицы тычет, "шук", говорит. Пошёл я на ту сторону. Действительно, рынок, но для израильтян, может, и шук, а для меня шок. Столько свежих овощей и фруктов я и летом в Сочи не видел, сколько тут шестого декабря!
А многие овощи и, особенно, фрукты, не видел даже на картинках. Всякие там манго, папайи и авокадо с грейпфрутами. Напробовался я всего лир на двадцать (получилось много), и пошёл по Хайфе погулять, благо время было раннее. С километр прошёл – новый сюрприз: книжный магазин, а в витрине книжки по-русски. Чьи издания – понять трудно, магазин был ещё закрыт, но названия, но авторы! А как увидел я "Мастера и Маргариту" Булгакова в роскошном издании, вообще ошалел. У меня "Мастер" был в журнальном варианте, и я его, зная, что не выпустят, со слезами подарил перед отъездом товарищу. Вынужден был. А тут лежит в витрине книга, бери-не-хочу!
Я хотел и, покрутившись по району с часок и дождавшись открытия магазина, тут же её купил. Как сейчас помню: 28 лир стоила. Большие деньги это были для меня в тот день, но не пожалел. И сейчас не жалею. Книга эта до сих пор украшает мою библиотеку.

Потом нашёл телефон-автомат и позвонил своей бывшей соседке. Оказалось, что это как раз в Хайфе. Сама Аня (к тому времени уже Ханна) давно переехала, но жили в этой квартире родственники её к тому времени уже покойного мужа, которые позвали меня в гости, а ей позвонили на работу. Пока я до них добирался без языка, и она подъехала. Говорили мы с ней долго, всё-таки не виделись тринадцать лет. Рассказала о своей семейной трагедии и тем самым в первый же день внесла в мою душу сомнение в уровне израильской медицины. Жили они уже не в самой Хайфе, а недалеко от неё, в городе Акко. Как-то вечером вернулся её муж с работы и пожаловался на боли в сердце. Вызвали "скорую" или, как она там называется, "красный Маген-Давид". Пришла машина где-то через час с двумя санитарами.

Посмотрели они на больного и сказали, что надо его везти в Хайфу, в больницу, потому что в Акко помощь ему оказать никто не может. Положили Ефима, ставшего к тому времени уже Хаимом, на носилки и повезли. Но живым уже не довезли: у него инфаркт был, и трогать его с места было ни в коем случае нельзя. Но врача в бригаде не было, а санитары этого, видимо, не знали. Так что имя "Хаим", что означает "жизнь", его не спасло. Осталась Аня с двумя детьми и матерью.
Дочка её, Таня, с которой мы в детстве в "дядю доктора" играли, уже большая была. Вскоре она вышла замуж, по любви и за юношу из богатой семьи. Родила девочку. После родов у неё появились какие-то неприятности по женской линии, из-за чего она несколько раз обращалась к гинекологу. Но врач её заверял, что это нормальные послеродовые явления, и молодая женщина успокоилась.
Где-то через год после родов поехала Тамар - так её стали звать в Израиле - с дочкой и мужем в отпуск в Германию, где жили его родители. Там ей опять стало плохо, отвезли её снова к гинекологу, на сей раз к немецкому. Тот посмотрел, ахнул и тут же назначил самое серьёзное обследование. А потом, получив все результаты и посоветовавшись с хирургами, вынес подруге моего детства под видом диагноза смертный приговор: неоперабельный рак матки с проникающими метастазами и в последней степени. Проглядели его израильские медики.
Вернулась Тамар в Израиль и вскоре умерла, как ей и предсказали немецкие врачи.

Со следующего дня начал я учить иврит. Интересный язык, но для европейской носоглотки чрезвычайно трудный, потому что в нём есть горловые, гортанные звуки, нам практически недоступные. Сабры его легко произносят, марокканские, сирийские, египетские и йеменские евреи тоже. Ну, и арабы местные, палестинцы, друзы. А мы – нет. Словом, хотя уже через месяц я на этом языке общаться мог, а через три речи толкать – понял я, что это их язык и страна тоже их. Арабских евреев и еврейских арабов.
Но это я опять вперёд забежал. Где-то через неделю после приезда пригласили меня в Иерусалим, на демонстрацию в защиту советских евреев. Поехал я туда почти через всю страну и познакомился с массой интересных людей, в том числе с Лидой Словин. Рижская еврейка, она и в Латвии была активисткой, и тут сразу же влезла в первые ряды строителей капитализма - в движение Менахема Бегина Херут, которое в ту пору находилось в оппозиции. Лида или, как она себя стала в Израиле называть, Леа, мне с первого взгляда понравилась своей энергией и убеждённостью, да и я ей явно "ко двору" пришёлся – партийному. Для другого у неё для меня не та возрастная категория была, да и она была замужем за хорошим человеком Борисом.

Рассказала Лида о программе Херута, и решил я познакомиться с этим движением поближе. Забыл сказать, что едва ли не на второй день моей жизни в Кармиэле к нам в ульпан приехал лектор от партии Бен-Гуриона "Мапам", которая вместе с партией "Мапай" руководила страной. Рассказал этот лектор немало интересных вещей об истории создания государства Израиль, а конце изложил программу построения там... социализма. Правда, он особо напирал, что социализм будет построен не советского типа и никакого другого, а израильского, при котором всем в конце концов хорошо будет. А когда мы ему начали довольно дружно вопросы задавать типа, не родственник ли он зоологам, выводящим породу травоядных гиен, обиделся партийный товарищ и, сославшись на свой опыт и нашу сопливость, вечер вопросов и ответов закончил. Поэтому после знакомства с Лидой Словин Херут показался мне той самой партией, в которую надо вступать. О том, что можно вообще никуда не вступать, я как-то сразу не додумался.
Договорились мы, что я в своём ульпане буду объяснять людям разницу между социалистами и демократами, на том я и вернулся в свой Кармиэль. Несколько раз Лида мне звонила, а потом вызвала в Тель-Авив, в "Дом Жаботинского", в котором ЦК Херута помещается.

Приехал я туда, послали меня сначала в "русский отдел". Руководителем отдела был в ту пору Ицхак Шамир – в будущем глава государства Израиль, а в прошлом – глава организации еврейских партизан ЛЕХИ, за чью голову англичане сулили большие деньги. Бен-Гурион называл партизан ЛЕХИ террористами и сам выдавал их в руки англичан, под виселицу или расстрел. В тот же день проходило что-то вроде съезда правления Херута, на котором одного парня (фамилию не помню) и меня торжественно приняли в Херут и выдали партбилеты. Принимал нас сам Менахем Бегин, глава движения. Процедура эта, хотя была и менее торжественной, чем приём в комсомол за одиннадцать лет до этого, но запомнилась больше. Из-за Менахема Бегина, конечно. Он нам тогда сообщил, что каждую субботу после захода солнца его дом открыт для всех друзей.
И, действительно, вплоть до своего отъезда я иногда по субботам заходил к Бегиным в гости, чаще всего с новоприбывшими. В гостиной всегда полно народу было. Угощали кофе, печеньем и интересными разговорами. Так я стал активистом "Херута" и даже организовал у нас в ульпане встречу новоприбывших с кем-то, кого прислал Шамир.
Не помню уже, сколько народу собралось, и о чём там дискутировали. Помню только, что на следующее утро меня прямо с занятий вызвали к директору центра абсорбции, американскому еврею. Начал он мне тоном завуча пенять за то, что я политиков из оппозиционной партии в ульпан пригласил, показал какую-то цидульку на иврите, в которой якобы стояло, что по уставу ульпанов политическая работа там запрещена. Тогда я, в свою очередь, спросил его: а почему тогда за месяц, что я в Кармиэле, уже минимум пять встреч с людьми из "Мапая" и "Мапама" прошло, как это сочетается с уставом? Короче говоря, общего языка мы с ним так и не нашли. Он мне пригрозил исключением из ульпана, я из него после этого дипломата сделал. Посланника. Послал к употреблённой родительнице.
Совсем забыл рассказать про употреблённую родительницу: в первый же вечер моего израильского периода жизни позвали меня новые знакомые в кино на израильскую картину с английскими субтитрами. Я пошёл: очень хотелось познакомиться с уровнем израильского кинематографа. Приехал-то я из мира кино, со Свердловской киностудии. Назывался фильм, как сейчас помню, "Фишке ба'милуим" (Фишке на военных сборах) и показывали в нём нехитрую историю пейсатого еврея Фишке, попавшего в армию. Такой весёлый пустячок, лёгкий шарж на будни израильской военной службы. Где-то в середине картины сержант прижал в поле солдатку с её полного согласия, завалил в пшеницу и только начал с неё форму сдирать, как вдруг с обочины кричит ему что-то Фишке. Что именно - мы не поняли, поняли только, что послали бедняжку искать сержанта по срочному делу. Сержант сваливается с подчинённой, начинает натягивать форменные брюки, открывает рот – и вдруг с экрана несётся чистейшее "Ёб твою мать!"
Мы своим ушам, конечно, не поверили и, хотя любимое выражение нашей доисторической Родины вроде бы расслышали до восклицательного знака, решили, что это иврит, нам ещё не доступный. На всякий случай остались на следующий сеанс, последний. Народу было мало, и хозяин кинотеатра оставил нас бесплатно. Ближе к полевому эпизоду мы переместились к динамикам, и уши навострили как бритвы для обрезания. Как вы думаете, что мы от сержанта услышали? Конечно, то же самое утверждение отцовства времён матриархата. Потом нам рассказало местное население, что фраза эта, занесённая русскими евреями в тогдашнюю Палестину ещё в начале века, была взята в современный иврит с сохранением её смысла. Когда я где-то через полгода услышал эти слова из уст одного сабры родом из Марокко и спросил его об их значении, он на чистом иврите абсолютно точно ответил, какая именно мать имелась в виду.
Мой сотоварищ по группе, Шломо, с которым мы вместе грызли иврит, приехал из Аргентины. Там он служил школьным учителем, поэтому называли его, как и всех учителей в Южной Америке, профессором. Как-то взял Шломо напрокат на неделю Фольксваген "Жучок". Пару дней поездил сам, а потом предложил покататься мне, за мой бензин. Сел я в это насекомое, и покатил через Тель-Авив и Иерусалим в Беер-Шеву, повидать своих свердловчан. Полстраны за рулём проехал, получил гору удовольствия. Заодно убедился, что шоферить ещё не разучился. Я в армии был инструктором-водителем и вернулся со вторым классом, но в последнее время ездить мне приходилось не так уж и часто.
Но вернёмся к директору. После такого приёма расхотелось мне что-то в провинциальном Кармиэле в тишине язык учить. Потянуло молодца в Тель-Авив. Занял перевод у меня сравнительно немного времени - благо совпали желания мои и директора – и вскоре я вселился в комнату на седьмом этаже общежития для одиночек в Яффе.

© World copyright by Arthur Werner

Scroll to Top