Глава 7

Житие в Общежитии

"Маон олим Яффо", как это общежитие – или, точнее, общежидие называлось, было презабавнейшим Вавилоном. Сюда спихивали холостых и вдовых евмигрантов вне различия пола, возраста, специальности и страны, откуда приехал.
В отличие от обычных центров абсорбции, здесь не кормили, а выдавали деньги на питание. В первые два-три дня каждого месяца чиновница отдела абсорбции Элька открывала двери своего кабинета и выдавала пособие. Если хотела. А, если не хотела, то не выдавала. Закрывала дверь и уходила якобы к врачу. У этого якобы врача она проводила и остальные три с лишним недели рабочего времени – за исключением часов, в которые пила кофе.
Моих друзей, музыкантов, она послала в яффский порт разгружать с кораблей мешки. Когда же те объяснили, что боятся испортить пальцы – наорала на них, обозвала паразитами и закрыла дверь. Ребята вызвали полицию. Пришли полицейские и на хорошем иврите объяснили всем жителям общежития, что Элька беременна и родит стране солдата, а все олим (приехавшие) – русские паразиты, нахлебники и захребетники. Так Родина встречала своих блудных пасынков.
Два этажа в нашей общаге занимал сын Моше Даяна Ассаф, он же Асси, киноактёр и плейбой. В его многогабаритную квартирку ходило два специальных лифта, куда нас не пускали.
Папаня навещал сыночка довольно регулярно, не реже раза в неделю. Сначала приезжала охрана и отгоняла нас от подъезда. Потом на бронированной, наверное, машине подъезжал папаня и быстро скрывался в лифте.

Один раз, правда, мы его подкараулили, когда он из здания выходил, и высказали напрямую, что думаем о легендарном министре, который от собственного населения прячется. Сравнили его для начала с товарищами советскими министрами, и вежливо намекнули, что на очереди к сравнению – дядя Адольф и дядя Иосиф. После этого, хотя охрана и приезжала раньше него, но нас уже не гоняла.
Были у нас и интересные личности, даже немало. Как-то раз появился пожилой инженер пенсионного возраста из Ленинграда. При выходе из здания было место, где жильцы собирались для чесания языков. Поскольку место ограждалось каменным парапетом, прозвали его "Стеной плача". С неделю пенсионер прислушивался к общим разговорам, потом начал рассказывать о себе. Жена у него умерла, взрослые дети об Израиле и слышать не хотели, так что приехал он один-одинёшенек. А ещё через пару дней, когда разговор зашёл о деньгах, признался, что на все свои сбережения купил и благополучно провёз с собой пять тысяч долларов. Сказал даже, где. Удивились мы и спросили, какими купюрами были у него эти доллары, раз они заняли так мало места. Он ответил, что одной купюрой в пять тысяч долларов.
Тут у нас в глазах потемнело, так как одно знали мы наверное: пятитысячных долларовых купюр не бывает. Когда мы это ему сказали – беднягу чуть не обморок хватил. Побежал он в свою комнату, долго рылся в своих вещах и минут через двадцать принёс нам бумажку. Наши мнения я лучше пересказывать не буду. Короче говоря, пошли мы с ним утром в банк, показали купюру. Посмотрели её эксперты и сказали, что более прекрасной подделки пятидесятидолларовой бумажки не видали. Предложили ленинградскому лоху за неё не то десять долларов, не то двадцать. Как за экспонат для своего музея. В тот же день несчастного валютчика прямо из общаги увезла с инфарктом "скорая". Маген Давид Адом.

Жили в нашей общаге и два немолодых еврея, у которых было много родственников за границей. У одного в Штатах, у другого в Аргентине. Я им обоим переводил письма на английский и те, что приходили, на русский. Тот, у кого родня жила в Аргентине, был тихим и скромным, а "американец" нагловат. Этот меня по автосалонам таскал, приценяться к машинам пошикарнее. "Бьюик", "Понтиак", Кадиллак". "Вольво" он даже и за машину не держал. Хвастался, что его родня - мультимиллионеры, владельцы заводов, газет, пароходов. Грозился взять с собой в США переводчиком, когда поедет к родне в гости.
В один прекрасный день приходит письмо "аргентинцу". Пишет ему брат от имени матери, которая была жива, хотя ей и за девяносто перевалило. Пишет, что вся родня ему кланяется, что надежда на встречу не угасала у них всю жизнь и что по просьбе матери он скоро прилетит в Израиль, выяснить на месте, что будет решать насчёт своего будущего "русский" брат. Захочет в Израиле остаться – купят ему хорошую квартиру, обстановку, машину и переведут на счёт сотню-другую тысяч долларов, захочет в Аргентину ехать – добро пожаловать в семью! Порадовались все счастью соседа.
А ещё через несколько дней выходит к "Стене плача" наш "американец" – краше в гроб кладут. Отвёл меня в сторону и протянул письмо из США. Написано было в том письме примерно следующее: "Дорогой брат, рады были узнать, что ты, наконец-то, вырвался из "мелихи" и желаем тебе счастья на новой Родине. Посылаем тебе чек на 100 долларов, купи себе что пожелаешь. Когда эти деньги кончатся – пиши. Но, насколько мы знаем, вновь прибывшим в Израиле создаются все условия, мы сами на вас много денег жертвуем, так что эти деньги тебе только на дополнительные удовольствия, поэтому тратить их не спеши". Сумму цифрами на чеке он и без меня понял, так что письмо можно было и не переводить. Через пару дней и он слёг в больницу с сердечным приступом.

Чем мне повезло – не успел в Яффе поселиться, вызвали меня на собеседование. Когда мы в Израиль прилетели, у нас профессии спрашивали. Я сказал "директор картины". Записали, оказалось, "продюсер" и передали куда-то дальше. Къебенематографисты тогда ещё были в Израиле редкими белыми воронами, я приехал четвёртым после Эфраима Севелы, Михаила Калика и заместителя директора Литовской киностудии Шломо Бериловича, поэтому попали мои данные в картотеку министерства культуры, а оттуда к израильскому режиссёру Баруху Динару. Он как раз запускался с картиной "Вторая сторона", и ему была нужна массовка из "русских".

Пошёл я к нему на собеседование и вернулся ассистентом режиссёра по массовке и групповке. Дело знакомое. За неделю почти все жители нашей общаги побывали в артистах. Постоят на жаре часа три-четыре, помучаются – зато накормят три раза в день до отвала и после съёмок денег дадут. От желающих отбоя не было.
А потом поехала группа в пустыню Негев дальнейшие эпизоды снимать, уже без массовки. Меня взяли ассистентом по съёмочной площадке. За три недели я у них заработал неплохие деньги и повидал юг Израиля: Беер-Шеву, Арад, Димону, Мёртвое море, которое там называется Солёным, Иерихон. Так началась моя короткая израильская кинокарьера. Чем она особо хороша была – не надо было зависеть от этой Эльки. Да, впрочем, и она, как узнала, что я в настоящем израильском кино работаю – деньги стала выдавать без звука и очереди.
Потом пришло приглашение, которое мне в комнату чуть ли не в зубах принёс лично Пан Директор всего общежития, хотя этот директор был для нас не ниже секретаря обкома КПСС и не более доступен. Приглашали меня на собеседование в "Кремль“ – так в Тель-Авиве полушутя называли ЦК „левых“ профсоюзов, Гистадрут. В одном из самых важных кабинетов предложили мне должность заведующего русским отделом этого ЦК. Должность, конечно, фантастическая: нормальный оклад плюс премии, плюс оплата машины, квартиры и телефонных разговоров, плюс отдельный кабинет, плюс, конечно, связи на самых высочайших уровнях. Всё шло хорошо до заполнения анкеты. Нет, с пятым параграфом как раз недоразумений не было, а вот, если не ошибаюсь, с седьмым, где про партийность.... Как услышал мой собеседник, что я член партии "Херут", так из него на моих глазах весь воздух вышел. Предложил он мне, правда, выйти оттуда и вступить в "Мапай", да я, дурачок дефективный, отказался и принялся болтать глупостями на тему вреда профсоюзов. На том и окончилась моя государственная карьера в государстве Израиль. До самого отвала не принимали меня уже ни на одни курсы, не давали попасть ни на одну государственную работу.
Хотя предложений было много - шустрые администраторы требовались едва ли не повсеместно. Но потом приходила, видать, начальникам откуда-то цидулька с сообщением, что я член не той партии, и моё устройство на службу вдруг переносилось на начало следующего тысячелетия. В этом общежидии начальники принадлежали к правящей партии, а я – к оппозиционной.
Оппозиция эта, кстати, тоже оказалась едва ли не тупее большевиков. Пока мы ездили по всей стране на автобусах, маршрутных такси и перекладных и всех "русских" голосовать агитировали за Бегина, всё было хорошо. Но потом пришла моя очередь покупать автомобиль. Все, конечно, брали легковушки, а я решил купить миниавтобус, и с ним работать в израильском кино. Порекомендовал мне один из главных тамошних продюсеров купить "Фольксваген", что я и сделал. После этого он взял меня на картину "Иисус Христос - суперзвезда", которая весь свой съёмочный период провела в Израиле. Но про кино я расскажу чуть позже, сейчас про Херут.
Не сообразив мозгами, я поставил машину во двор "Дома Жаботинского" и пошёл к Ицхаку Шамиру обговаривать будущие поездки. Он меня, как вcегда, очень радушно встретил и угостил кофе. В Израиле вся страна на службе пьёт кофе. Но во время разговора позвонил ему кто-то с вахты и доложил, что во дворе стоит немецкая машина, с номерами, которые получают новоприбывшие.

Узнав, что "Фольксваген" действительно мой, довёл он до моего сведения, что я нарушил одно из основных правил члена Херута - не иметь ничего немецкого, и что до тех пор, пока я от этого фашистского продукта не избавлюсь - делать мне в Доме Жаботинского нечего. Автобус я так и не продал – права не имел, да и не хотел. Поэтому на моё место взяли одного бывшего рижского адвоката, Яна Найера. Он ездил на японской "Субару".

© World copyright by Arthur Werner

Scroll to Top